CHAPTER VI. PERSECUTION OF THE LEADERS. ГЛАВА VI. ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ЛИДЕРОВ. Когда правительство решило нанести удар по штундизму через его руководителей, оно предприняло шаг, который, с его собственной точки зрения, был наиболее эффективным. Продолжать штрафовать и заключать в тюрьму незначительных штундистов в деревнях — людей, чья деятельность никоим образом не влияла на общее движение, — и позволять организаторам и проповедникам оставаться безнаказанными было неразумной системой преследования. Полиция вскоре поняла это, и сразу же были приняты меры для составления списка тех, кто наиболее заметно выступал в защиту протестантского дела. Эти списки направили губернаторам губерний, и вскоре после этого удар за ударом начали обрушиваться на апостолов штундизма. Одним из первых пострадавших был Титченко, крестьянин Киевской губернии. Его обвинили в том, что он пытался отвратить односельчан от Православной церкви, а также в богохульных высказываниях против святости икон. Ему даже приписывали сравнение икон с идолами. Суд признал его виновным и приговорил к штрафу и шести неделям заключения. Но священник, выступавший его обвинителем и недовольный сравнительной снисходительностью суда, подал горькую жалобу киевскому архиепископу, и губернатора губернии попросили отменить решение суда. Так несчастный Титченко, едва отбыв свои шесть недель в тюрьме, был «административно выслан» и вместе с семьёй вынужден поселиться в одной из отдалённых губерний империи. От всех своих скромных пожитков ему пришлось избавиться с огромным убытком, и, когда он наконец прибыл к месту назначения, то оказался разорённым человеком. Вскоре за делом Титченко последовало дело Трофима Бабиенко. Бабиенко был человеком не слишком умным; рвения в нём было больше, чем благоразумия. Его соседи крайне возмущались его высказываниями об их «идолопоклонстве» и «глупости» и, взяв закон в свои руки, жестоко избили его. Жаловаться на такое обращение он отправился к киевскому губернатору. Этот сановник, не потрудившись вникнуть в суть дела, распорядился немедленно арестовать Бабиенко и отправить его в Предкавказье. Его жене и семье не разрешили увидеться с ним перед отъездом, и, внезапно лишившись кормильца, они оказались разорены. Дело Ивана Соловьёва интересно тем, что показывает ещё один способ разбить человеку сердце и разрушить его земное благополучие. Он также был одним из киевских лидеров — молодым человеком с выдающимся умом и пылким темпераментом. Обвинённый губернатором в распространении еретических учений, он получил уведомление, что в течение четырнадцати дней должен покинуть пределы Киевской губернии. У него были пятеро детей и жена, а сам он содержал процветавшую небольшую ферму. Всё пришлось продать с разорительным убытком. Но он не пал духом, оставил всё и поселился в Херсонской губернии, где решительно принялся восстанавливать своё разрушенное состояние. Не успели его семена оказаться в земле, как местные власти сообщили ему, что губернатор приказал ему «двигаться дальше». Он был должен за семена и скот, поэтому явились евреи, забрали всё, и однажды утром он с семьёй отправился в долгий путь длиной в 150 миль до Бессарабии. Один старый конь, которого им удалось сохранить, помогал им в дороге: все по очереди ехали верхом. Через месяц пути они прибыли в Бессарабию, но двое детей умерли по дороге. Едва он успел обосноваться в небольшой деревушке близ Кишинёва, как снова пришёл этот ужасный приказ «двигаться дальше», и измученный Соловьёв вновь отправился странствовать. В Бессарабии умер ещё один ребёнок, и теперь уменьшившаяся семья направилась в Тавриду, где он надеялся, что братья помогут ему в беде. Примерно на полпути, когда он проходил через небольшой городок, полиция сообщила ему, что он не должен продолжать путь по нынешнему маршруту, а обязан направиться в Предкавказье, куда властям уже были посланы распоряжения подготовиться к его прибытию. Несчастный, измученный человек с больной женой и двумя оставшимися детьми наконец прибыл в Ставрополь — голодный и исхудавший; надежда и пламенный дух навсегда покинули его. Случай Соловьёва — один из множества подобных. Одного из благороднейших киевских проповедников, Ивана Лисоцкого, постигла та же участь. Двое его детей также погибли от тягот путешествия, его средства к существованию также были отняты, и более десяти лет его гнали из одной губернии в другую. Но, в отличие от Соловьёва, он никогда не терял надежды, всегда сохранял бодрость и оптимизм, а теперь, находясь в ссылке в далёком Закавказье, переписывается со своими друзьями в России, поддерживая их в бедах, и много делает для того, чтобы узами братского сочувствия связать скорбящих деревенских жителей, чья участь становится столь ужасной, с теми, кто ушёл от них в ссылку и изгнание. Все пять лет с 1882 по 1887 год полиция активно служила инквизиции. В местных тюрьмах Киевской, Харьковской, Бессарабской и Херсонской губерний постоянно содержалось множество штундистов — мужчин и женщин, которые либо уже предстали перед судом и были признаны виновными в совращении православных, либо находились там лишь по подозрению в этом. В каждой партии преступников, отправлявшейся из центральных тюрем этих губерний, были люди, благородные служители Господа Иисуса Христа, которые шли в цепях с обритыми головами, облачённые в позорную тюремную одежду, и не имели никакой иной вины, кроме стремления поклоняться Богу в соответствии с велениями своей совести. Между такими «преступниками» и худшими разбойниками страны не делали никакого различия. Они шли тем же этапом, по ночам ютились в тех же мерзких притонах, были вынуждены слушать грязные разговоры своих спутников, а конвойные солдаты относились к ним с тем же презрением. Разумеется, многие штундисты радовались предоставлявшимся им возможностям совершать благородное евангельское служение. Один человек с благородной душой, брошенный в тюрьму в Тифлисе среди шайки мерзких негодяев, записал, как радовался такой возможности проповедовать Евангелие.[2] Он описывает, как был вынужден надеть грязный тюремный костюм, кишевший паразитами и покрытый всякой мерзостью. Он рассказывает о зловонной атмосфере помещения, в котором он и ещё двадцать человек проводили часы тропических ночей. Но другие заключённые со временем прониклись уважением к его кроткому характеру; и он рассказывает, как некоторые из них, не имея иного способа проявить к нему доброту, сворачивали свои тюремные башмаки, клали их в мешок и подкладывали этот свёрток ему под голову на ночь вместо подушки. Единственным вменённым этому человеку проступком были якобы неуважительные слова против Православной церкви. Его не судили, против него не было никаких доказательств, кроме подозрения священника, но наказанием для него стали четыре года ссылки в отдалённую губернию империи и лишение большей части его личных прав и привилегий. Невозможно в таком очерке привести и сотую долю случаев жестокого преследования, о которых нам стало известно за последние десять лет. Мы можем лишь выбирать отдельные примеры из разных уголков юга России и представлять их нашим читателям как случаи, олицетворяющие сотни других. Егор Иванов был унтер-офицером запаса и, когда служил солдатом, обратился в протестантизм. Он получил повышение и был переведён в жандармерию, но оказался настолько неосторожен, что однажды присутствовал на собрании штундистов, где топором разбили икону. Сам он в этом иконоборчестве участия не принимал, но сочувствовал ему. Присяжные признали его соучастником этого деяния, и он был пожизненно сослан с лишением всех личных прав и привилегий. Его путь в отдалённый край Закавказья, назначенный ему местом жительства, был ужасен. В цепях он шёл по снегам кавказских перевалов, а ночёвки в плохо проветриваемых этапных домах были кошмарны. Он никогда не забудет удушливую атмосферу, непристойность, отвратительных паразитов и жестокость конвоя. Он удивляется, что не сошёл с ума. Рассмотрим теперь дело Ивана Головченко, проповедника-штундиста в Екатеринославской губернии. Его привлекли к суду по обвинению в распространении учений штундизма. Доказательства против него были крайне шаткими, но их всё же оказалось достаточно, чтобы убедить православных крестьян, входивших в состав суда присяжных, в его виновности. Его приговорили к трём годам тюрьмы. Как только срок его заключения истёк, власти навели справки в его родной деревне, благонадёжен ли он и можно ли разрешить ему вернуться домой. Священник, к которому обратились с этим вопросом, воздел руки в священном ужасе. «Конечно, нет, — ответил он, — это закоренелый еретик и только собьёт мою паству с пути». Таким образом, было издано административное распоряжение, по которому несчастного Головченко пожизненно ссылали в Сибирь. За время его заключения его несчастная семья буквально голодала, а испытания, выпавшие на её долю на долгой и безлюдной дороге в Сибирь, были ужасны.