CHAPTER II. PROGRESS. ГЛАВА II. РАЗВИТИЕ. Мы уже видели первые истоки движения штундистов в Рорбахе, Основе и других местах, а также познакомились с двумя его величайшими руководителями — Онишенко и Ратушным. Эти люди и их ближайшие ученики были охвачены необычайным стремлением к странствиям. Подобно истинным апостолам, они желали нести свет. Они бродили от деревни к деревне, из одного местечка в другое, неся весть Евангелия. Крестьяне в деревнях, находившихся далеко от Осывы, начали узнавать этих странствующих проповедников, которые являлись в их дома в самых разных обличьях, обычно под видом коробейников или торговцев книгами. Прибытие странствующего евангелиста всегда становилось событием. Впереди него уже проходил разведчик, возвещая о его приходе, и из отдалённых хуторов крестьяне стекались к назначенному месту встречи: иногда это была дальняя хижина, иногда — укромная ложбина в степи. Здесь люди впервые слышали на родном языке о дивных делах Божьих. Те, кто желал приобрести их, покупали Новые Заветы или грубые русские переводы немецких гимнов, записанные от руки. За удивительно короткое время крестьяне в большинстве районов обширной Херсонской губернии услышали проповедь Евангелия и с необычайной лёгкостью запели странные русифицированные варианты песнопений «О святая глава, увенчанная тернием», «Господь Бог наш — Царь», «Веди нас, Отец, к небесным вратам» и других любимых гимнов. Ратушный был неутомим. Когда он не проповедовал, он странствовал. В своей губернии, во всех крупных населённых пунктах, он уже основал достаточно хорошо организованные общины — в таких местах, как Елисаветград, Одесса, Николаев и Херсон, — и заручился деятельной поддержкой избранных людей, поставленных пресвитерами групп деревень. Витряшенко был одним из самых энергичных среди них; другими способными людьми этой губернии, позднее занявшими видное положение в развитии и распространении штундизма, были Цимбал, Герасим Балабан, Стригун, Иванов и, наконец, что не менее важно, Рябошапка. Эти люди и многие другие поддерживали постоянную связь с немецкими колонистами и содействовали привлечению к активному сотрудничеству нескольких благочестивых немцев — людей, которые добавили необходимую германскую методичность и уравновешенность к стремительному движению пылких малороссов. Постепенно стали посещаться деревни в губерниях, соседних с Херсонской. Руководители штундистов не признавали никаких географических границ. Они и их посланцы отправлялись в Бессарабию, Крым, Екатеринослав и Киев, и повсюду добивались необычайного успеха. Их встречали с распростёртыми объятиями и открытыми сердцами. Простые русские крестьяне, лишённые и опустошённые в духовном отношении формальным и нередко скандальным служением православного духовенства и жаждавшие более высокой и полноценной жизни, чувствовали, что в новом Евангелии, которое они теперь впервые слышали, есть исцеление, утешение и духовное насыщение. Возникающие общины штундистов переполнялись рвением и воодушевлением, и всякий, у кого обнаруживался дар слова, посвящал всё своё свободное время тому, чтобы рассказывать ближним и дальним о дивной вести, принесшей мир его собственной душе. Освобождение русских крепостных крестьян в 1861 году придало необычайный импульс движению, о котором мы говорим. До провозглашения этого благотворного закона крестьяне были прикреплены к своим деревням и с величайшим трудом могли перемещаться с места на место. Освобождение в значительной мере положило конец этому ограничению, позволив тысячам крестьян отправиться в путь — либо в поисках работы, либо чтобы удовлетворить необычайную тягу к переменам и приключениям, присущую сердцу каждого малоросса. Из Осывы, Николаевска, Карловки, Любомира и других деревень в 1862 и 1863 годах началось необычайное движение крестьян вовне в поисках работы. Многие из них уже приобщились к учению Балабана, Ратушного и Цимбала. Снабжённые Новыми Заветами, они разошлись по всему Югу, сея семя, которое впоследствии принесло столь обильные плоды. Они вышли за пределы Херсонской губернии, направляясь в Киевскую губернию и Подолию, и сплачивали уже существовавшие там разрозненные группы верующих. Именно в это время к делу был привлечён Иван Лисоцкий, оказавший ему ценные услуги. Толпы людей заполняли молитвенные дома; они пели, молились и читали Евангелия, а сотни семей присоединялись к протестантизму. Полиция была озадачена: всё это было настолько новым, а никаких инструкций у неё не было. Священники были потрясены: это был поток, силу которого они не могли сдержать, глубины которого не могли постичь. Высшие чиновники в Санкт-Петербурге и в губернаторских канцеляриях колебались, не желая начинать преследование, которое лишь окружило бы руководителей штундистов ореолом мучеников и сделало бы их священными в глазах последователей. Интересно читать современные отчёты местного духовенства. Один из этих церковников писал херсонскому архиепископу Димитрию, что некоторые его прихожане перестали ходить в церковь, роптали по поводу церковных сборов, собирались вместе читать странные книги и вели безнравственную жизнь. В 1865 году священник Осывы потребовал предоставить ему полномочия для борьбы с растущей силой «еретиков», которые встречались в доме Михаила Ратушного, чтобы читать Евангелия и петь «необычайные стихи». Он сообщал, что ничего не может с ними поделать, поскольку они заявляют, что не верят в пасторов. «Собрания по-прежнему продолжаются, — писал он позднее, — но я не могу найти никакого изъяна в их обращении с иконами, поскольку у каждой семьи есть своя икона на подобающем месте и она оказывает ей должное почтение». Из этого можно заключить, что ранние штундисты поначалу не порвали полностью с обрядами Греческой церкви. Почитание икон, употребление крестного знамения, ежегодные исповеди всё ещё соблюдались внешне, хотя никто лучше возмутившихся крестьян не знал, что всё это идолопоклонство, а приверженность этим обычаям была лицемерием и унижением для них самих. Некоторые отчёты сельских священников, людей совершенно не понимавших истинной сути происходящего, одновременно и забавны, и поучительны. Один православный священнослужитель возмущён тем, что раскольники дважды в неделю пьют только молоко, что совершенно не соответствует действительности; другой утверждает, что эти штундисты называют друг друга «братом» и «сестрой», даже если не состоят в кровном родстве; третий негодует из-за того, что на их собраниях поют все — женщины так же, как и мужчины. Много негодования высказывается по поводу того, что штундисты не уважают 103 святых дня Церкви и что вместо того, чтобы, как подобало православным крестьянам, проводить время в сельских питейных заведениях и вечера за танцами, штундисты в эти дни пахали свои поля и молотили хлеб, а вечера проводили за чтением или учили своих детей читать. Уже в 1867 году было замечено, что, как только крестьянин проникался новым духом, распространившимся вокруг, первой его мыслью становилось научиться читать. Вероятно, в то время, о котором мы говорим, не более пяти процентов русских крестьян умели читать и писать. Однако можно с уверенностью сказать, что уже тогда среди ста штундистов не нашлось бы и одного неграмотного. Именно это стремление к просвещению вызывало столько подозрений и неприязни у сельских попов. Они чувствовали, что их власть, и без того уже слабеющая, совершенно исчезнет перед лицом свежего, здорового духа пытливости, как только их столь долго вводимые в заблуждение стада начнут спрашивать себя, действительно ли существующее есть то, чему надлежит быть. Главные сведения о происходившем в шестидесятые и семидесятые годы мы получаем из этих отчётов духовенства. Разумеется, их следует читать между строк, делая все необходимые поправки на горечь и фанатизм авторов. Однако мы получаем из них точную информацию о том, что в 1867 году число инакомыслящих в Херсонской губернии быстро возрастало и что власти открыто выражали тревогу по поводу силы и успехов движения штундистов. В минуту паники был отдан приказ арестовать Ратушного и его брата. Их заключение оказалось недолгим, но это было лишь первое из длинной и всё увеличивавшейся серии безобразных деяний против этих безобидных и безвредных людей. А теперь на сцену выходит одна из самых замечательных фигур, участвовавших в формировании и организации великого восстания. Карл Бонекемпер был сыном пастора Бонекемпера, о деятельности которого в Рорбахе мы уже кое-что знаем. Вначале он намеревался посвятить себя коммерческой карьере в России, но с возрастом честолюбие побудило его попытать счастья в Америке. В Смирне он сел на корабль, направлявшийся в Нью-Йорк. Во время сильной бури в море он почувствовал, что его мысли устремились к небесному, и решил, что по прибытии в Новый Свет посвятит себя служению своему Господу. Он верно исполнил это решение. После тщательной подготовки в американской богословской школе он начал пасторское служение в небольшом городке штата Пенсильвания и провёл там несколько лет, учась и приобретая опыт. Но, узнав, что здоровье его отца ухудшается, юный Бонекемпер изменил свои планы и решил вернуться в Россию. Отец умер ещё до того, как он достиг Рорбаха, и, когда он наконец приехал, то стал преемником отца на посту пастора. Пастор Карл был человеком иного склада, чем его отец. Оба отличались замечательной кротостью, но сын был исполнен рвения, пылок, блестяще образован и одарён. Он в совершенстве владел русским языком, был искусным врачом и глубоко понимал людей. Именно этот человек теперь возглавил штундизм; именно ему, прежде всего, движение обязано своей первоначальной силой и размахом.