CHAPTER I. BEGINNINGS. ГЛАВА I. НАЧАЛО. Неподалёку от берегов реки Буг, на плавно волнующихся степях плодородной Херсонской губернии, стоит ничем не примечательное русское село Основа — скопление низких белых изб с маленькими двориками вокруг, а дальше и со всех сторон, насколько хватает взгляда, простираются бескрайние равнины колышущейся пшеницы. Неподалёку есть множество деревень, во всём похожих на Основу: те же люди, те же низкие хижины и грязные дворы, те же океаны хлебов вокруг, но ни одна из них не пользуется такой известностью и не представляет такого интереса для исследователя религиозной истории, ибо именно здесь, ровно тридцать пять лет назад, впервые увидело свет великое движение — могучее движение, которое, быть может, преобразит всю религиозную и общественную жизнь девяноста миллионов людей. Происхождение и первые шаги этого движения, впоследствии получившего название штундизма, окутаны немалой неопределённостью; однако известно достаточно, чтобы составить довольно точное представление о причинах, приведших к величайшему религиозному восстанию современности. Причины эти двояки: одна — полная безжизненность Русской православной церкви; другая, внешняя, — усилившаяся духовная жизнь немцев, поселившихся многочисленными колониями на большей части Южной России. Чтобы добраться до подлинных истоков штундизма, нам следует немного разобраться в обоих обстоятельствах. Русская церковь, которую в царствование Петра Великого братоубийственная борьба со старообрядцами искусственно привела в нездоровое оживление, после победы над этими еретиками погрузилась в полное оцепенение и пустую обрядность. Не встречая действенного надзора за своим обучением и поведением, духовенство перестало быть чем-либо большим, чем унылые и корыстолюбивые сборщики церковных пошлин. Священники вели грубую жизнь, предаваясь пьянству и безнравственности, не искупаемым ни единой искрой религиозной жизни. Их презирали даже самые ничтожные из их паствы, а невежественны они были до пословичного предела. Их дома, вместо того чтобы служить образцами чистоты и семейного согласия, стали предметом насмешек; и священник, жена и дети священника, хозяйство священника, изба священника стали синонимами невоздержанности, неряшливости, неумения вести хозяйство и грязи. С другой стороны, перед южнорусскими крестьянами — народом, совершенно отличным по чувствам и воображению от флегматичных жителей центральных и северных губерний, которых называют малороссами, — были примеры людей, ведущих честную, богобоязненную жизнь, строящих своё поведение на учении Нового Завета, чистоплотных, бережливых и умелых земледельцев. Это были их соседи — немцы. Императрица Екатерина, которая, при всех своих женских недостатках, была великой правительницей и дальновидной устроительницей, пригласила в свою империю множество швабских крестьян, которые на родине в Южной Германии кипели негодованием против продажного правления своего времени, и поселила их на плодородных землях, щедро отмеренных им. Большинство из них принадлежало к возрождённым евангелическим общинам и было глубоко проникнуто ожиданием близости Второго пришествия; они охотно воспользовались предложением Екатерины, позволявшим им оказаться на один шаг ближе к Иерусалиму, когда наступит этот долгожданный день. Благочестие, честность и основательность, отличавшие их в Вюртемберге, они перенесли с собой в Россию. В степи они строили аккуратные дома, окружали их плодовыми деревьями и цветниками и тщательно обрабатывали землю, выращивая великолепные урожаи пшеницы и ячменя. Они привезли с собой ревностных пасторов, построили просторные церкви и школы. Чистые и хорошо одетые, они заполняли церкви во время многочисленных богослужений, а школы были полны их жадных до знаний детей. Колонии стали маленькими раями в степи, и неудивительно, что сердце русского переполнялось горечью, когда он смотрел на благополучие, чистоту, согласие и сравнительное изобилие деревень чужеземцев и сравнивал их с беспорядком, грязью, пьянством и раздорами в своей собственной. Много лет после прибытия немцев в Россию оба народа держались друг от друга в строгом отдалении; но мало-помалу более сильная раса начала приобретать влияние над более слабой. Больной русский обращался к немецкому аптекарю, обедневший — к немецкому ростовщику, нищие — а их в колонии приходили тысячи — просили милостыню, а толпы странствующих крестьян, отставных солдат и безземельных людей искали и находили работу у зажиточных немецких фермеров. Эти немецкие пиетисты обращались со своими русскими зависимыми отнюдь не скупо и не свысока. Богатый русский привык смотреть на своего бедного соотечественника как на существо низшего порядка, потребности которого почти таковы же, как у лошади: достаточно дать ему еды и крова, чтобы он мог продолжать работать. Немцы относились к своим работникам как к людям и братьям; они заботились не только об их материальных нуждах, но и всячески старались улучшить их нравственное и духовное состояние. Не имея никакого далеко идущего замысла произвести Реформацию и не предчувствуя грядущих событий, благочестивый фермер, закончив дневную работу, садился рядом со своим русским работником и, держа в руках немецкий Новый Завет или книгу немецких гимнов, терпеливо переводил своему оборванному ученику слова Христа или благородные духовные песни Отечества. Так относились немцы в колонии Рорбах — процветающем небольшом поселении близ реки Буг и недалеко от крупного торгового города Одессы. Тамошним пастором был некий Бонекемпер, человек, исполненный рвения, который трудился не только ради духовного благополучия своих немцев, но и ради просвещения их русских зависимых. Он решил предпринять два важных шага. Немцы привыкли в определённое время собираться вместе для молитвы и прославления Бога. Эти собрания они называли штунден, то есть «часами». Бонекемпер решил пригласить на штунден русских работников, немного знавших немецкий язык. Здесь они впервые услышали протестантское богослужение, и именно посещение этих служб впервые принесло им название штундистов — название, которым православные священники окрестных мест клеймили их как позором. Вторым шагом Бонекемпера было раздобыть запас русских Новых Заветов. Он без труда получил их от немецких и английских друзей в Санкт-Петербурге. Тем рабочим из Рорбаха, которые обещали научиться читать, энергичный пастор дарил по Новому Завету. Были организованы классы для русских; немцы учили их читать на родном русском языке; затем добавилось письмо; распространялись немецкие брошюры; начались волнение, тревога, поиски и глубокое испытание совести. Это происходило в 1858 году — памятном году, ставшем годом рождения штундизма. Одним из крестьян, часто бывавших в Рорбахе, был И. Онисьенко. Он жил в Основе, русском селе неподалёку, недалеко от порта Николаева. Он работал у разных немецких фермеров, был одним из самых преданных участников немецких штунден и одним из самых прилежных изучателей Нового Завета. В то время ему было тридцать лет; это был высокий худощавый человек с детскими голубыми глазами, приятным ртом и лёгкой речью. В начале 1858 года он объявил о своём обращении и был принят в общину немецких братьев. Таким образом, Онисьенко стал первым штундистом. Вскоре после обращения он вернулся в Основу и сразу же начал евангелизационную работу среди односельчан. Они толпами собирались в его избе, и он рассказывал им всё, что знал сам, всё, что произвело такую полную перемену в его собственном сердце. Его проповедь нашла отклик. Почва уже была подготовлена; семя уже посеяно. Онишенко давно выделил для особого наставления одного замечательного молодого человека, чьи душевные и умственные способности были ему хорошо известны. Он чувствовал, что, если сумеет привлечь молодого Михаила Ратушного к этому делу, то приобретёт человека, который посвятит всю свою энергию распространению евангельской вести. Ратушный уверовал и обратился, а затем вместе со своим учителем отправился в Рорбах, чтобы навестить Бонекемпера и быть принятым немецкими братьями. Насколько нам известно, Ратушный часто посещал Рорбах, и нет сомнений, что именно там он получил наставление, столь необходимое для той заметной роли, которую с тех пор играет как один из виднейших руководителей штундистского восстания против Православной церкви своей страны. Тем временем в Рорбахе, Ной-Данциге и других колониях были подготовлены и другие евангелисты — люди, совершившие полезный и долговечный труд, но чьи имена не сохранились; возвратившись в свои деревни, они разнесли свет, озаривший их собственные души. Через два года, то есть ещё до 1860 года, едва ли оставалась русская деревушка в окрестностях Николаева, где не было бы своей маленькой общины ревностных штундистов, которые учили и молились, собирались вместе открыто или тайно и с усердием продолжали дело, бывшее им дороже самой жизни. Теперь мы намерены продолжить историю этого необыкновенного движения и показать, как оно перешло границу Херсонской губернии и распространилось в других областях России.